Психотерапевт Алексей Лысенко рассказал о самой желанной части увеселений древних славян
День святого Валентина — он, конечно, американский, придуманный маркетологами; одним словом, «не наш». Допустим. Но ведь и не с пустого места он появился — людям всегда хочется любви, причем не только возвышенной, а еще и конфетно-букетной, манящей и соблазняющей, той, что для подросших, но не взрослых. Потому-то День семьи, любви и верности — хороший праздник, да не про то. Но есть и другие — древние и даже архаичные — праздники, которые как раз «про это». Вот, например, Иван Купала…
тестовый баннер под заглавное изображение
Мы не зря назвали этот праздник «архаичным», а не, например, «традиционным». Дело все в том, что традиция — то, что передается от родителей к детям, — вообще всяких «этих глупостей» не любит. Неприлично же. И без этого стыдливого компонента мир, конечно, не может существовать (когда провозглашают «долой стыд» и пытаются это реализовать, ничего хорошего никогда не выходит, пробовали). Но: под корой традиционных правил и приличий всегда и везде — горячая, живая, трепещущая магма архаических инстинктов. Которая — да, временами очень даже извергается наружу.
Для древних славян, как, в общем-то, и для всех народов, сексуальность не была секретом. Попробуй тут запрети: в любом музее деревянного зодчества расскажут, что все поколения семьи в старину спали в одной и той же избе. Так что «элементы плодородия» естественно вплетались в обрядовую жизнь — через праздники, переходы во взрослость, земледельческие циклы и выбор пары. Тут естественно вспомнить о ночи Купалы (летнее солнцестояние): заметим, наши далекие предки дальновидно «назначили» любовный праздник на лето, чтобы опять-таки избегнуть проклятого вопроса «где?!».
Секс в летнюю ночь
— Это был один из главных языческих праздников славян, который отмечался в день летнего солнцестояния, — рассказывает психолог и эзотерик Мирослава Буш, изучающая древние ритуалы. — Он был связан с плодородием, огнем и водой, а также имел ярко выраженный любовно-эротический характер. Молодежь собиралась у костров и водоемов, плела венки и пускала их по воде, гадая на судьбу любви.
В эту ночь, как уверены современные поклонники славянского язычества, считалось нормальным, что девушки и парни могли свободно выбирать себе партнера для близости и проводить с ним ночь — это рассматривалось как способ узнать друг друга и определить будущий союз. На крупных общинных праздниках (в том числе, как уже упоминалось, на Купалу) часто происходили массовые игрища, хороводы и пляски: вечером молодежь отправлялась в леса и на поляны, где могли происходить свободные контакты в укромных местах. «Такие игрища рассматривались как символ перехода из детства во взрослую жизнь, а сам ритуал «сближения» обоих полов здесь являлся частью взросления», — говорит эксперт по обрядам.
Принято считать, что эротический подтекст имели и ритуалы, направленные на повышение плодородия полей («луговина» и др.). «У славян существовали обряды, где символика сексуального соединения использовалась для магического повышения плодородия земли и урожая, — продолжает Мирослава Буш. — В ритуалах посева земля сравнивалась с женским началом, а сам акт оплодотворения почвы — с ритуальным единением. То есть в некоторых областях отмечены традиции, когда мужчина и женщина могли совершать интимный акт на поле или у культурных посевов как символ «оплодотворения» земли — это было частью магии плодородия».
«Было» или «не было»?
Насколько далеко заходили эти купальские «игрища», можно судить по церковным документам средневековой Руси: знаменитый фольклорист XIX века А.Н.Афанасьев цитирует одно из описаний, датируемое 1505 годом.
«Женам же и девам плескание и плясание, и главам их накивание, всескверненные песни… и хребтом их вихляние, и ногам их скакание и топтание; мужем же и отроком (от этого. — «МК») великое прельщение и падение, на женское и девическое шатание блудное им взъярение, также и женам мужатым беззаконное осквернение, и девам растление», — пишет возмущенный обычаями псковский игумен Памфил.
Впрочем, до натурализма монах не опускается, и самое интересное — происходила ли там физическая потеря девственности — мы опять-таки не знаем. Все-таки впереди у девушек были свадьбы, в ходе которых еще в начале ХХ века было принято выставлять на обозрение окровавленные простыни… Ну, да молодожены во все времена были изобретательны на сей предмет. Мы же знаем, что в некоторых местностях что-то подобное — правда, вроде бы уже без свального греха — имело место еще в XVIII веке: «ярилины праздники» были прекращены в Воронеже святителем Тихоном Задонским в 1765 году. К тому моменту вся непристойность состояла там лишь в массовом пьянстве и похабных песнях.
Так или иначе, картины, описанные возмущенными священниками (игумен Памфил, конечно, был не единственным), настолько распалили воображение сначала этнографов, начиная с Афанасьева, а потом и всей образованной России — что купальские оргии (прямо скажем) можно смело считать реальностью. Совокуплялась молодежь в летний солнцеворот тысячу лет назад или нет — так ли это важно, если, скажем, Андрей Тарковский недвусмысленно это показал в «Андрее Рублеве»? А значит, это уже культурный факт. «Было» — и нечего тут занудствовать. Разжигай костры и празднуй!
Горелки и «невстаниха»
Если же говорить о реальной жизни средневековой Руси и напрямую наследовавшей ей русской деревни, то состояла она по большей части не из зрелищных архаичных обрядов, а из обычной «бытовухи». Впрочем, конечно, тоже пронизанной повседневной магией. И что такое чувственное влечение — наши предки вполне понимали не только в обряде, но и в быту.
Когда Татьяна Ларина, в несколько измененном своими вполне чувственными фантазиями состоянии сознания, спрашивает няню — бывала ли она влюблена, та пугается: «В наши лета мы не слыхали про любовь». Все правильно: няня Филипьевна вышла замуж в 13 лет, то есть почти экстремально рано. А те, кто мог себе позволить «погулять» до 16–17, что было куда типичнее, — те очень даже про любовь слыхали. Только называлось это на крестьянском языке — «гореть». Отсюда и игра в горелки: это не просто салочки, это очень даже эротические догонялки с обнимашками и поцелуями. Самое то для подростков — и тут опять приходится вспомнить Пушкина: Алексей Берестов из «Барышни-крестьянки» очень даже понятно зачем бегал с крестьянскими девчатами в горелки. И целовал, конечно, и на коленки сажал, как в той игре и положено.
Ну а когда наступала пора брачная — «горение» порой и прекращалось. Особенно у женщин: изнурительная домашняя работа, постоянные беременности и кормление… Но это (отдельная грустная тема) в те времена мало кто воспринимал как проблему: не хочешь — заставим. А вот когда усталость и быт заедали мужчину — о, тут вопрос приходилось решать. В копилке фольклористов и этнографов — огромный корпус приворотов (на случай, когда мужик вообще-то хочет, а тебя нет). И если не хочет уж вообще никого — заговоров от «невстанихи».
Привороты, кстати, были и мужские (хотя вообще-то, конечно, бытовая магия — в основном удел дам). Да какие поэтичные! Вслушаемся: «Как всякий человек не может жить без хлеба, без соли, так бы не можно жить рабе Божией без меня… сколь тошно рыбе жить на сухом берегу без воды студеныя и сколь тошно младенцу без матери… столь бы тошно было бы рабе Божией без меня. Как быки скачут на корову, так бы раба Божия бегала искала меня — Бога бы не боялась, людей бы не стыдилась, во уста бы целовала, руками бы обнимала, блуд сотворила; и как хмель вьется около кола, так бы вилась обнималась она около меня» (в сборнике того же А.Н.Афанасьева).
Что касается «невстанихи» — приведем самый подходящий для печати текст, восходящий к записям XVIII века: «На утренней заре сходить за водою на колодезь самому больному и на возвратном пути не оглядываться и не останавливаться, что бы ни почудилось. Потом эту воду выливают в складни, и больной переливает воду через тележную ось из одного складня в другой. Между тем колдун читает три раза: «Как стоит стержень, так стой у раба N сором на рабу N отныне до веку. Аминь». После этого воду должно вылить на восточную сторону какого-нибудь строения, и болезнь должна непременно пройти».
И повторяется, как встарь
Что же «настоящее»: красочные вакханалии, описываемые по мотивам средневековых источников, или чувственные, но вполне прозаичные нравы, сохранившиеся до ХХ века в русской деревне? Сексуальная жизнь всех времен и народов в огромной степени определялась религиозными воззрениями людей, рассуждает в беседе с «МК» сексолог и психотерапевт Алексей Лысенко. В самых разнообразных древних религиях было много общего. Именно это общее и лежало в основе отношения к сексу в языческие времена, в том числе и у древних славян.
«Прежде всего этим общим был культ плодородия, — рассказывает Лысенко. — Зачатие, рождение ребенка, плодоношение садов, все в окружающей природе — божественное чудо, происходящее по воле богов. Идти против божественного порядка нельзя, а следовать ему должно».
Культ плодородия породил множество ритуалов, обрядов и традиций, в которых сексуальный аспект занимал важнейшее место. Практически любой праздник, свадьба включали в себя какие-то сексуальные действия. Древние люди не видели в этом ничего постыдного. Так устроено богами. Пойдешь против них — боги накажут лишением урожая, здоровья и прочими напастями. «Так было до крещения Руси и еще много веков после, — продолжает сексолог. — Несмотря на запреты, языческие сексуальные обряды продолжали местами существовать вплоть до двадцатого века. А какие-то их фрагменты встречаются и сейчас».
Секс был самой желанной частью увеселений древних славян. Жили тесно. Скрыть плотские проявления от детей было просто невозможно. Они видели совокупления животных и взрослых. Все вместе мылись в банях, где секс был обычным делом…
По словам сексолога, картина пронизанных сексуальной энергией праздников, обычаев и увеселений Древней Руси была довольно пестрой. В каждом поселении были какие-то свои уникальные особенности и традиции. Но сценарий был, в сущности, один и тот же. Сначала предавались чревоугодию и возлияниям, затем пели возбуждающие, срамные песенки, частушки, к ним добавлялись еще более распаляющие прыжки или девичьи танцы, что-то вроде канкана без белья. В летнее время все было еще проще, особенно где-нибудь у реки или озера.
Завершалось все так или чуть иначе совокуплением, считает Лысенко. В древних поселениях самые молодые успевали до вступления в брак перепробовать многих. Это существенно влияло на брачный выбор. Добрачный секс и даже свальный грех поощрялись. Девственность — не в цене, скорее минус, раз никто не позарился. Ценилась более всего работоспособность.
Что касается самого секса, то он, по словам нашего собеседника, по сути, мало чем отличался от современного. «Ничего принципиально нового люди не придумали, — говорит он. — Разве что не было Интернета с порносайтами и электрических секс-игрушек».
Читая это, многие, конечно, возразят: не было ничего такого! Люди были нравственные, верующие, причем церковь, а затем и общество само по себе эффективно обуздывали сексуальные страсти. Так-то оно, конечно, так — но ведь и земная кора иногда не может сдержать напора кипящей под ней раскаленной магмы. А инстинкты в большинстве из нас могут быть сильнее моральных императивов. «Энергия полового инстинкта оставалась все столь же могучей и полной страстей, — говорит Алексей Лысенко. — Чтобы не вредить людям, она, конечно же, нуждается в разумных ограничениях. Прежде всего в этических. Грех не в самом сексуальном влечении, тут древние во многом правы, а в бесчеловечных, насильственных, аморальных способах его реализации. Борьба именно с ними, а не с самой сексуальностью, и есть, на мой взгляд, самая разумная стратегия как для человечества в целом, так и для каждого из нас».
