Валерий Дудаков защитил в суде право дарить картины государству и музеям
Суд отказался признать недееспособным в прошлом главного художника-оформителя легендарной Всесоюзной фирмы «Мелодия», известного коллекционера Валерия Дудакова. Хотя об этом очень мечтали его родственники. Как было сказано в иске, Дудаков психически нездоров, злоупотребляет алкоголем и это привело к тому, что он раздаривает шедевры.
За несколько дней до 80-летия Дудакова его родственники вызвали полицию, бригаду скорой психиатрической помощи и специалистов по взлому замков и дверей, пытаясь проникнуть к нему в квартиру. Они сообщили о якобы намерении коллекционера покончить жизнь самоубийством. Это было неправдой. Когда Дудаков открыл дверь и пообщался с сотрудниками полиции и с медиками, те извинились перед ним за ложный вызов.
Валерий Александрович действительно подарил в конце 2025 года государству и обществу (в лице музея) 39 картин выдающихся художников. Полотна общей стоимостью больше миллиарда рублей. Но свидетельствует ли это о неадекватности? Если так, то надо было бы признать сумасшедшим Павла Третьякова, благодаря которому появилась знаменитая на весь мир галерея.
Кажется, что это не Дудаков, а кто-то другой сходит с ума, переживая, что картины «уйдут» в народ. А чтобы убедиться во вменяемости коллекционера и увидеть, как он живет, обозреватель «МК» побывала у него в гостях.
тестовый баннер под заглавное изображение
«Шостакович пальто подавал»
Квартира в доме на Минской улице уютная, но весьма скромная по нынешним меркам. Вероятно, это потому, что Дудаков всю жизнь терпеть не мог пошлость, к которой относил любые излишества. Но на стенах — картины, среди которых настоящие шедевры.
Дудаков заваривает черный чай, угощает конфетами. Даже не верится, что передо мной советский миллионер и российский миллиардер.
— Правда, что вы в свое время были самым юным художником-оформителем в Советском Союзе?
— Мне 20 лет только исполнилось, а я уже первую книжку оформил и получил первый приличный гонорар. Книжка у меня сохранилась (ей больше 60 лет), посвящена сельскому хозяйству. Считаю, что оформил неудачно. Но потом были и удачные книги, и пошло-пошло… Уже в 1966 году я выставлялся в знаменитом «Горкоме графиков». Одна из моих книг по электрическому оборудованию в сельском хозяйстве получила премию на конкурсе оформления технической литературы. Я ее сделал в психоделическом стиле.
В 1970 году меня позвали во Всесоюзную студию грамзаписи «Мелодия». Там производилась звукозапись, а мы оформляли грампластинки. Оцените масштаб — было пять заводов по производству пластинок «Мелодии». Ну а фирменных магазинов по всему СССР не счесть.
Я познакомился на новой работе с выдающимися певцами, дирижерами, композиторами… Как главный художник, я согласовывал с ними фотоматериал, эскизы. Музыкант Мстислав Ростропович, балерина Майя Плисецкая, пианист Святослав Рихтер, композитор Георгий Свиридов…
— Завидую! Расскажите о них.
— Больше всего мне нравилось иметь дело с Дмитрием Шостаковичем. Каким он был уважительным к собеседнику! К каждому, кто оказывался рядом, относился с таким вниманием, будто тот был главным человеком в его жизни. Однажды он мне (не я ему!) подал пальто в передней. С Дмитрием Дмитриевичем мы всегда очень основательно и неторопливо обсуждали эскизы, причем часто у него дома. А вот председатель Союза композиторов СССР Тихон Хренников почти со всем сразу соглашался. Но с ним мы встречались только в его служебном кабинете.
Непросто было с дирижером Евгением Светлановым. Он был неуступчив. Был случай, когда он заставил меня несколько часов слушать варианты исполнения гимна СССР в Консерватории.
— Зачем?
— Чтобы я прочувствовал мелодию и достойно оформил. За терпение потом получил премию в 300 рублей. А вообще, получал я очень много — по 2–3 тысячи рублей, что в те времена считалось баснословной суммой. Тратить особенно было некуда. Яхты тогда нам были недоступны. Заграничные поездки тоже были невозможны. Самая большая мечта советского человека — дача в Переделкине и машина «Волга-24». Мне это было все неинтересно. У меня вообще дача появилась только в 80-м году. Зато меня сразу увлекло коллекционирование предметов искусства.
Казимир Малевич делил людей на две категории — изобретатели и приобретатели. Я был в двух ипостасях: сначала изобретателем, а потом — приобретателем.
— Какая картина стала первой?
— Володи Вейсберга. Это художник, давно уже ушедший из жизни. Он любил «белое на белом» — белые геометрические тела всякого рода.
Помню, как попал к нему. Мой друг, художник Владимир Немухин, сказал: «Непонятно, войдем ли мы с тобой в какую-то обойму известных художников или нет. Но есть человек, который уж точно вошел и останется — это Володя Вейсберг». Я не слышал ничего о нем, но слышал о картинах «белые на белом». Это меня не очень увлекало, ведь я не такой уж отчаянный формалист. Но, тем не менее, мы пошли к нему в гости.
Представьте: квартира на Арбате вся белая. Абсолютно все выкрашено в белый цвет. Выходит художник, тоже весь в белом. И не спрашивая ни имени моего, ни фамилии, без предисловий интересуется: «А деньги-то у вас есть?»
«Фига в кармане»
— Вы как-то сказали, что мало кто понимает саму суть коллекционирования. В чем она?
— Во-первых, для большинства собирателей или коллекционеров (разница между ними не очень велика, но есть нюансы) все-таки это был другой образ жизни, другие возможности, другой круг общения. И недаром художники, музыканты, писатели и т.д., если они что-то собирали, то дружили. Они все время общались, обменивались (главной формой собирательства был обмен, а не покупка). Это некоторая внутренняя оппозиция была.
— Власти?
— Я бы сказал, режиму. Я всегда разделял: родину (страна — это святое), правящий режим и власть. Коллекционирование было оппозицией режиму. Дескать, а я вот такой, у меня Врубель и Малевич есть дома.
— В годы СССР разве не пытались преследовать коллекционеров, отбирать их сокровища?
— И отбирали, и преследовали. Но не просто так, надо было совершить все-таки противозаконный поступок. Самое страшное, конечно, и самое типичное обвинение — это так называемая спекуляция. То есть вы купили картину за 100 рублей, продали за 200. Это каралось законом.
Что касается преследования по идеологическим вопросам, скажем, за то, что есть у вас Кандинский или Шагал, — это чушь собачья. Никто за это не преследовал. Надо было только сильно не хвастаться. Да и вообще особо не болтать.
— Как проходили сделки по купле-продаже картин? В легальном поле?
— Это никак не оформлялось. Но были клубы (я возглавлял два из них), где встречались коллекционеры. Были выставки, публикации, каталоги. Никто не скрывал своих сокровищ. Ну и есть «сарафанное радио».
— Вы говорите, что нельзя было спекулировать. А как могли органы узнать, что продал картину на 300 рублей дороже, чем купил? Это же надо было как-то доказать.
— Вот это органы умели делать. Доносчиков хватало. Подсиживали друг друга. Я знаю очень многих людей, до сих пор уважаемых, которых уважать не за что — они стукачи, и за них люди страдали.
— Коллекционеров сажали часто?
— Нечасто, но грамотно. Первый частный коллекционер в СССР, создатель нескольких музеев Феликс Вишневский два срока получил. Один раз за спекуляцию, второй раз за то, что опрокинулась бочка с золотом (он в заключении работал в бригаде, которая золото намывала и смывала золото с икон), вот и пострадал. Потом его реабилитировали, даже часть изъятой коллекции вернули. Вишневский — известный даритель и организатор выставок. Не так давно вышла научная статья, где дается обзор коллекционеров «от Вишневского до Дудакова».
— У кого из коллекционеров вы учились?
— У многих. Мне повезло, я был знаком с одним из самых выдающихся собирателей — Владимиром Семеновым. С 1945 по 1946 год он командовал всей нашей оккупационной советской зоной в Германии, потом дважды был послом в ФРГ. И стал коллекционировать после смерти Сталина. Решил, что хоть он и член ЦК, и все прочее, но не запрещено же собирать. Стал знакомиться с художниками и их наследниками.
— Это было отдушина? Он хотел познать иной для него мир?
— Все вместе. И, главное, это была некая фронда.
— То есть и он был против режима?
— Нет, что вы. Он был крупный политический деятель и отчаянный сталинист. Но он ненавидел Хрущёва со всей его ложью и двусмысленностью, ненавидел Горбачёва лютой ненавистью.
— Вы упомянули Сталина, но тот не жаловал ни художников, ни коллекционеров…
— По-разному он относился. У него были любимые картины. «Опять двойка», «Письмо с фронта». Я был на даче много позже после его смерти, оценивал картины. Меня пригласили проинспектировать картины в 1993 году. Я помню четыре работы, две из них Кончаловский. Помню прекрасный натюрморт, яркий такой, с сиренью. Замечательный.
У Сталина были свои пристрастия, другой вопрос, что, будучи человеком в этом смысле малообразованным, он иногда порол горячку.
— Но в целом в ЦК не любили коллекционеров?
— Не любили. Но Фалин, который курировал в ЦК все международные дела, был собирателем. Были очень многие люди в Политбюро, которые скрывали свое увлечение. А если об этом становилось известно, то защищали свое право на хобби.
Как-то Суслов пришел к Семёнову домой, увидел картины членов объединения «Бубновый валет», Шагала и других. Суслов говорит: «Что ты такую дрянь собираешь». Семёнов ответил: «Вы знаете, вы должны мне подсказать цвет моего галстука. Видимо, он не очень удачный. Да, кстати, вот, наверное, и жена моя вам не нравится». Суслов обалдел от этой наглости. Это я уже знаю со слов Семёнова. И вот Суслов пришел к Брежневу со словами: «Леонид Ильич, распустился-то этот Семёнов или совсем с ума сошел, как он со мной может так разговаривать. Надо наказать». А тот ему спокойно ответил: «А ты будешь ОСВ-1 и ОСВ-2 составлять или он?» Тем и закончилось.
Младенец в чреве девы
— У вас есть любимая картина?
— «Снятие с креста» Рогир ван дер Вейден. Находится в одном из трех лучших музеев мира, «Прадо» (в Испании). Она меня задела масштабностью, объемностью, большим внутренним религиозным чувством. Десятки раз я ездил в Испанию специально, чтобы посмотреть на нее.
— А из вашей коллекции?
— «Прогулка» Михаила Федоровича Ларионова. Мой любимый русский художник начала XX века. Его работа, к сожалению для меня, но и к радости для всех, теперь в музее в Нижнем Новгороде. Она состоит из двух разных частей. В 1976 году я приобрел первую часть, а вторую никак не мог. Ларионов дружил со многими известными личностями своего времени, включая Маяковского. И главным его душеприказчиком, когда он уезжал из России, стал сын самого крупного русского архитектора первой трети XX века, Шехтеля. И вот картина попала к нему, от него — женщине, у которой я купил ее за 2 тысячи рублей. Через 35 лет я купил вторую половину за 50 тысяч долларов, а сейчас картина стоит 2,5 миллиона.
— А самая дорогая картина во сколько вам обошлась и кто был автор?
— Малевич. Отдал за нее 25 тысяч рублей, что тогда равнялось стоимости трехэтажной дачи в Подмосковье.
— За каждой картиной стоит история?
— Абсолютно. Я дружил со многими, у кого их покупал. Среди них дочь Малевича Уна Казимировна. Я много покупал у самих авторов, особенно у шестидесятников, выручал их в период безденежья. С художниками я никогда не торговался, а вот с коллекционерами — да. Но многое упустил. Однажды купил фальшивку, якобы художника Крымова. В комиссионке подсунули. Упустил «Натюрморт» Антонины Софроновой, который продавался за 300 рублей в комиссионке в 1974 году. Пожадничал, не оценил по достоинству. Потом, гораздо позже, она была продана на «Сотбисе» за большие деньги.
— Вы же были экспертом «Сотбис»?
— И не только. «Филлипс», «Кристис». И я был главным экспертом Советского фонда культуры. С годами пришли опыт, знания, я мог отличать подделку от настоящей работы мастера.
— А вас привлекали к работе органы?
— Я не привлекался. Когда меня попросили пойти работать в штат КГБ, я спросил: сколько заплатите? И мне назвали сумму, которую я мог заработать за день. Дело было не в деньгах. Я тогда уже привык к свободе творчества.
Но люди из КГБ мне однажды помогли. Спасли от налета. К ним поступила оперативная информация, что мою квартиру на Кутузовском собираются ограбить. Выставили охрану, предупредили, оставили звуковые ловушки и спугнули грабителей, которые лезли по крышам. Оказалось, организатором нападения был мой знакомый, который жил за рубежом и страшно мне завидовал. А с генералом, который меня спас, я до сих пор дружу.
А ситуации были разные, иногда я сам себя защищал. Я же самбист, мастер спорта.
— В вашей коллекции есть и работы зарубежных мастеров. Вы за ними охотились?
— Я ездил по всему миру. Но покупал в основном работы русских художников, которые уехали из страны. Возвращал их, так сказать, на родину. И всякое со мной случалось. Однажды по документам на картину «Богоматерь с младенцем» Беллини я ввозил портрет молодой женщины работы русского экспрессиониста XX века Бориса Григорьева. Это вышло случайно, произошла путаница. На английской таможне сотрудник изучил документы и картину. Спросил: а где младенец-то? Я сказал ему, что дитя в чреве у девы и только ждет своего появления.
— И он поверил?
— Я разразился речью про футуризм, про футуристов, которые могли придумать всякое. И он впечатлился, поставил штамп.
— Правда, что за границей вы проводили выставки вместе с Иосифом Бродским?
— Это произошло в 1992 году. Бродский был почетным председателем выставки в Венеции, посвященной Сергею Дягилеву и искусству Серебряного века. Мы жили в одной гостинице, встречались каждое утро. Он не читал мне стихи, а я не осмеливался просить. Он рассказывал о своих воспоминаниях о России, о художниках-эмигрантах. Запомнилось, что он постоянно и как-то отчаянно курил.
— А то, что первая леди СССР Раиса Горбачева вам благоволила, верно?
— Я познакомился с ней на первой выставке Советского фонда культуры. Она называлась «Образ русской женщины». Расскажу, как выставка появилась. Тогда проходил Международный конгресс первых леди, и советский партийный деятель Георк Мясников меня спросил: «Валера, что можно придумать по такому поводу?» Я ответил: «Только одно — образ русской женщины». И вот Раиса Горбачева приехала посмотреть на выставку, где были только портреты женщин. Картины из частных коллекций и из музейных. Горбачева была внимательна к каждой работе, особенно долго стояла около «Кружевницы» Вишнякова. И потом произнесла такую фразу, которая меня удивила: «А руки-то у нее как у Шилова».
Сам Горбачев, к сведению, два года учился живописи и рисунку у художника Гущина в 70-х. Это было увлечение. А потом, как я понял, Раиса сказала что-то в духе «не дело заниматься художествами лидеру». Но была внимательна к любым художественным инициативам. Не остановила ни одного выставочного проекта.
Дар для людей
— Почему вы решили передать картины музею? Как мне кажется, не так часто такие дары обществу преподносят коллекционеры в последнее время.
— Мой дар совершенно не уникальный. Истории известны крупнейшие коллекционеры, которые передали сотни единиц собраний. Вы наверняка знаете советского искусствоведа и литературного критика Илью Зильберштейна, который подарил огромное собрание Пушкинскому музею. Или советского уролога №1 (к нему сам Брежнев приезжал) Арама Абрамяна, благодаря которому появился Музей русского искусства в Ереване. Он передал свое собрание в 1986 году. Или профессора Сергея Горшина, который в годы СССР передал в музей в Химках колоссальное собрание. Так что мой дар на фоне этих незначителен.
— Все, кого вы перечислили, собирали картины по нескольку десятков лет. А вы сколько?
— В этом году будет 56 лет. Сейчас являюсь коллекционером с самым большим стажем в стране. А ведь в свое время был самым молодым в клубе коллекционеров Советского фонда культуры. На моих глазах умирали многие — не по болезни, а по старости. И я видел, что случалось с их собраниями. Были просто катастрофические случаи, когда коллекция подвергалась настоящему разграблению. Нередко родственники умершего коллекционера судились и чуть не убивали друг друга за картины. А потом варварски поступали с той частью собрания, что им доставалась по суду.
Не все родственники коллекционера понимают, почему такие гигантские деньги тратятся не на семейные нужды, а на приобретение картины. Рассуждают так: одной картинкой больше, одной меньше… Не понимая сути, начинают обижаться.
Например, огромное собрание Чудновского стоило от 5 до 8 миллиардов долларов, а ушло за два года в разные руки за сущие копейки — то ли 15, то ли 20 миллионов долларов.
Я очень давно задумывал передать коллекцию «Голубая роза» (так называлось движение символистов, в которое входило 14 художников). И сейчас это сделал. Коллекция включена в Единый реестр, теперь принадлежит государству и обществу в лице Нижегородского музея.
— Вы планируете еще картины какие-то передавать?
— У меня здесь две галереи; одна галерея музейная, где хранятся картины уже, к сожалению, ушедших друзей-нонконформистов. В другой — работы художников XXI века. Это новейшая история. И теперь мы хотим сначала сделать выставку, а потом передать эти работы новым территориям.
— Вся ваша семья имеет отношение к искусству?
— У меня трое детей, пятеро внуков и внучек. Старший сын Игорь, к сожалению умерший два года назад, был профессиональным художником-оформителем. Средний сын, Костя, культуролог. Он сейчас нападает на меня, судится. Но тем не менее он соприкасается с искусством, пишет о художниках 60-х годов. Младшая дочка лингвист, но со своим мужем (с которым живут душа в душу много лет) она познакомилась… на выставке!
Бывшая моя жена искусствовед, наши совместные выставки подписывали двумя фамилиями. Нынешняя жена — куратор выставочной деятельности, много и плодотворно работала и в Историческом музее, и в музее в Новом Иерусалиме. Жизнь сложилась таким образом, что все сопричастны искусству.
— Выходит, все понимают вашу страсть к коллекционированию. Но почему они против передачи картин музеям?
— Марина Кашуро, бывшая супруга, однажды честно и откровенно выразила мне совершенно простую мысль: зачем это всё нужно — все Шагалы, Малевичи? Можно пойти в Третьяковскую галерею, Русский музей и всё увидеть.
Комментарии юриста Юлии Вербицкой:
«Бывшей супругой Мариной Кашуро инициирован иск о признании недействительным брачного соглашения о разделе имущества от 2022 года, которое было подписано Валерием Дудаковым по просьбе самой Марины. Интересно отметить, что после получения Кашуро по данному брачному соглашению значительной доли недвижимого имущества, а также, по мнению Валерия Дудакова, самой дорогой части коллекции — картин русских авангардистов, включая Малевича, Кандинского, она их продала. И после заявила требования о якобы «недействительности» брачного соглашения, фактически претендуя на оставшуюся часть, а именно коллекцию Валерия Дудакова. Довольно удобный принцип «мое — это мое, но и на твое я тоже претендую».
— А что на это вы отвечали?
— Для меня картина не просто покупка чего-то, для меня это тренинг глаза, потому что я писал и пишу научные статьи. Это важный момент присутствия полотен — не терять контакт с художниками, которые их создали.
У нас во время семейной жизни были конфликты. Приношу шедевр, вешаю, а ей не нравится. И приходилось отдавать. А мне важно быть в окружении картин.
Я часто смотрю на картину и пишу стихи. У меня 60 книг. Пишу я не очень давно, с 1989 года, и началось все благодаря тяжелой травме.
— А что за травма?
— Я делал две очень больших выставки: одну посвященную древнерусскому искусству, вторую — русскому авангарду. И шофер, развозивший эти работы и нас, попал в ДТП. Я пережил 7 операций.
Когда мне стало понятно, что останусь инвалидом на всю жизнь, поехал по совету Абрамяна на нафталановые грязи. Они кости вылечивают. И на восьмой день в этих ваннах что-то со мной произошло, стихи из меня сами полились.
— Можно спросить все-таки про процесс общения с картинами? Как это у вас происходит?
— Утром встаю, как Мороз из сказки, оглядываю владения свои — на чем-то взгляд и остановится. Что-то новое увижу в картине. А потом я сажусь и пишу стихи. Иногда связанные с живописью, иногда абсолютно острые и политические. Не ругательные, просто саркастические. Но в основном лирические.
— А вы с картиной как разговариваете? Это внутренний монолог или вы иногда проговариваете вслух что-то?
— Внутренний диалог. Я же не сумасшедший, каким меня пытаются выставить (Дудаков вспоминает об иске родного сына и грустит. — Прим. автора). У меня больше 100 научных статей, которые так появились. Есть книга стихов, целиком посвященная живописи, она так и называется — «Слова и краски».
Комментарии Юлии Вербицкой:
«Попытка выставить Валерия Дудакова недееспособным потерпела фиаско.
Валерий Дудаков, в отличие от сына, присутствовал на каждом судебном заседании. На все вопросы Валерий Александрович Дудаков ответил ясно, подробно и по существу. Необходимые пояснения и, главное, медицинские документы, включая обследования его состояния и по возрасту, и как коллекционера, имеющего разрешение на хранение коллекционного исторического и огнестрельного оружия, представил. Учитывая их исчерпывающий, подробный характер, суд пришел к выводу об отсутствии необходимости назначения в отношении Валерия Александровича принудительной психолого-психиатрической экспертизы.
Представленная Константином Дудаковым-Кашуро справка о наличии у Валерия Дудакова психических заболеваний судом была проверена. В ответ на запрос суда от лечебного учреждения, выдавшего данный документ, пришел ответ, что справка недействительна, Валерий Дудаков специалистами учреждения, выдавшего справку, не осматривался, в связи с чем информация, содержащаяся в справке, является неактуальной и не может быть положена в основу судебного акта».
— Живопись, как вы считаете, спасет мир?
— Спасает справедливость, провидение, Бог. Всё, что связано с Достоевским, с замечательными, красивыми словами «красота спасет мир» — это всё наши интеллигентские русские надежды, что все можно исправить вот этим.
— Вам обидно сейчас ходить по судам, доказывать, что вы в здравом уме?
— Жалко, что все так повернулось. Жажда наживы делает страшные вещи, разбивает семьи. Кроме того, отвлекает от творческих и созидательных процессов, работы.
