Пенсионерка из провинции сменила больше десяти работ в столице за полгода
При пенсии в 17 тысяч и долге в 150 тысяч выбирать не приходилось. Елена приехала в Москву, чтобы закрыть давний кредит, сняла комнату в Подмосковье и приготовилась соглашаться на любые условия — если за них готовы платить.
За полгода она сменила больше десяти работ и совершила одно печальное открытие: в столичном регионе платят не за диплом и не за возраст, а за выносливость.
тестовый баннер под заглавное изображение
Столица завалена объявлениями: «Срочно требуются!», «Без опыта!», «Зарплата от 100 тысяч!». После оттока мигрантов работодатели заманивают — особенно на низкоквалифицированные позиции. Уборщицы, продавцы, курьеры — 12–14 часов на ногах за 2,5–4 тысячи рублей за смену.
Молодежь не спешит соглашаться. А вот пенсионерам, особенно из провинции, где нет доплат, выбирать не приходится. Когда пенсия после 30 лет стажа — 17 тысяч рублей, из которых половину съедает ЖКХ, разговоры о «достойной старости» звучат особенно горько.
58-летняя Елена проживает в Центральной России. Родители умерли. С мужем разошлась. Детей не нажили. Дамокловым мечом на женщине с 2013 года висит долг с двух кредитных карт в 150 тысяч рублей, который она платит по возможности и поэтому никак не может закрыть.
В августе прошлого года Елена сорвалась из родного города с одним чемоданом и надеждой погасить все кредиты. Жить по средствам, снять в Подмосковье комнату за 20–25 тысяч, работу найти поблизости, чтобы не тратить время и деньги на дорогу и метро, — план казался простым.
За полгода Елена перепробовала больше десяти работ — от блинопека до продавщицы секс-шопа и компаньонки для кошек в частном приюте, и теперь с уверенностью рассуждает о том, что «привлекательные вакансии бывают только в мышеловке».
Вот ее откровенный рассказ.
«Быстрее, Лена, люди ждут»
«Мне пятьдесят восемь исполнилось в прошлом году. У себя я была кассиром на рынке, но сократили «в связи с оптимизацией». А тут пенсия. Посмотрела вакансии в Москве — глаза разбежались: до 120 тысяч, график 5/2, оформление официальное. У нас-то в регионе двадцать две тысячи для работающей пенсионерки — потолок.
Городок в пяти километрах от столицы. Сняла по знакомству без залога комнату в трехкомнатной квартире. В соседней комнате — парень, приезжий, как и я. Еще хозяйка, но она бывает не каждый день.
Подруга устроила в городскую столовую. Должность: помощник повара на раздаче. Я — учитель русского языка по образованию. Решила: неужели не справлюсь в тарелки еду разливать?
В первый день выяснилось, что раздача — это прежде всего печь блины. Огромная сковорода, поток людей — к обеду до двухсот человек. Я дома блины пекла, конечно, но для себя. А тут — конвейер. Администратор сказала: «Главное — желание». Рабочий день — с восьми до семи. Приходить надо к половине восьмого. Уходить по факту — с последним посетителем. Вытяжка гудит, из коридора тянет холодом — дверь на улицу открыта, девчонки выбегают посмолить. Я не курю. Поэтому работала без перерывов.
Блинов я боялась как огня. Сковорода огромная — как люк от танка, тяжелая, черная, горячая. Тесто в ведре — литров пять, не меньше. Половник — ковш от экскаватора.
Первый блин у меня, конечно, вышел комом. Второй — с дырками. Третий я перевернула слишком рано — он порвался, повис тряпочкой. Администратор подошла, вздохнула: «Лена, аккуратнее».
К обеду жар стоял такой, что все лицо горело. Сковорода шипит, кто-то из поваров кричит: «Три сырника, два омлета!». Я стою и считаю про себя: раз, два, три, пузырьки пошли — переворачивай.
Изредка блин получался ровный, золотистый, как на картинке. Я даже залюбовалась им. Думаю: вот, могу же. И вот его уже нет — унесли…
Самым трудным было не жар, а чувство, что ты все время не успеваешь. Тесто заканчивается — беги за новым. За сгущенкой — в подвал, в холодильник. Банки липкие, руки по локоть сладкие, перчатки менять некогда. Возвращаешься, а тебе уже: «Лена, быстрее, люди ждут».
Я смотрела на других девочек — у них рука набита. Они как будто гладят тестом сковороду. А я словно воюю с ней. Поймала себя на странной мысли: в пятьдесят восемь я снова ученица. Меня учит жизнь — не только блины печь, но и смирению, молчанию, скорости.
Но что мне теперь, из-за неудавшихся блинов переживать? Я сюда устроилась не ради них. Я пришла закрыть долг и вернуть себе спокойный сон.
Почти каждый день к обеду приходил один мужчина. Я его сначала не замечала: обычный посетитель, в пальто. Брал полный комплект и обязательно блин со сметаной. Всегда благодарил, смотрел прямо в глаза, а не сквозь тебя, как многие.
Однажды говорит: «Вы так ловко блины переворачиваете!» Я чуть не рассмеялась. Если бы он видел мои блины — с дырками и ожогами…
Потом начал задерживаться у стойки на пару секунд дольше. Спрашивал, давно ли я в Москве, не тяжело ли. Я отвечала коротко — очередь же.
В День пожилого человека сказал: «С нашим праздником». Я улыбнулась: «Мы еще не сдаемся». Он ответил: «И правильно. В вас столько достоинства».
Слово это — «достоинство» — я потом весь вечер крутила в голове. Давно мне такого никто не говорил. Хотя то, что назвал меня пожилой, было немного обидно. Мне казалось, я не выгляжу на свой возраст. Как-то спросил, когда у меня выходной. Я сделала вид, что не услышала. Не потому что он мне не нравился. Нет. Просто у меня в голове были цифры: 150 тысяч долга, 3500 за смену, 20 тысяч за комнату… Я думала, что на романы у меня сейчас нет ни времени, ни права.
Один раз оставил на подносе шоколадку. Я догнала его у столика: «Вы забыли». А он: «Это вам. Чтобы жизнь была послаще».
В моем возрасте мечтать о знакомствах вроде бы уже смешно. Но, знаете, когда ты целый день стоишь на раздаче, одно доброе слово может согреть сильнее любой сковороды с блинами.
Только сердце теперь работает осторожнее — чтобы не порваться, как блин.
Была у нас в кафе тезка моя, моложе лет на пятнадцать. Она числилась помощницей администратора, но вела себя как хозяйка заведения. Приходила — и сразу:
— Так, девочки, шевелимся. Не спим. Где салфетки? Почему медленно?
Не кричит, а как иголкой под кожу.
Все знали: если человек уходит, значит, Лена «поработала». Подойдет, постоит за спиной, посмотрит, как блины переворачиваешь. А вечером директору шепнет: «Не справляется».
Самое неприятное было даже не ее придирки, а то, как она радовалась, когда кто-то увольнялся. По глазам было видно. Коллектив у нас менялся часто. Девочки терпели месяц-два — и уходили. А она всех пережила.
Когда я сказала, что тоже собираюсь уходить, потому что нет сил, спина разваливается, она даже растерялась. Потому что не она меня уволила.
— Уже?
— Уже.
— А мы на вас так рассчитывали…
Я потом долго думала: почему такие, как она, держатся годами? Наверное, потому что им важно чувствовать власть — хоть самую маленькую, пусть и над уставшими женщинами у плиты. У меня такой потребности нет».
«Спала на полу в подсобке»
«После блинов я думала, что больше в общепит ни ногой. Но Москва — город упрямый. И я снова оказалась в кафе. Уже в другом — «почти домашнем».
Зал метров на пятьдесят, несколько столиков у окна, кофемашина шипит, музыка тихая. Хозяйка — сама за кассой. Я устроилась сразу на всё: и уборка, и мытье посуды. Зато до дома — десять минут пешком.
Зарплата невелика — 2500 за смену. Получалось меньше, чем на блинах, но зато не тратилась на метро. Если в кафе справляли поминки или чье-то рождение, добавляли еще 1000.
А еще в обед бесплатно выдавали суп и второе.
В этом кафе вообще было много хорошего. Если я задерживалась, чтобы домыть пол, хозяйка могла сказать: «Идите, Лена, хватит. Завтра с утра домоете». Это «идите» звучало так по-человечески.
Мне было нужно одно — стабильность. Чтобы не добавляли новые обязанности задним числом. Чтобы платили вовремя.
Иногда вечером, когда зал пустел, я садилась на минуту у окна.
Смотрела, как люди спешат по своим делам. Как город наряжают к Новому году.
У каждого своя жизнь, свои долги, свои страхи. Я тогда впервые почувствовала, как хрупка эта московская «красота».
Когда в конце ноября перевела на карту двадцать тысяч в счет кредита, ощутила тихую гордость.
В том кафе шеф-поваром была женщина лет сорока пяти. Невысокая, крепкая, с короткой стрижкой и руками, как у человека, который всю жизнь что-то месит, режет, жарит… Звали ее Ирина Сергеевна, но все звали просто Ира.
Прихожу к восьми — она уже на кухне. Ухожу после семи — она все еще там. Думаю: ну, начальство, ответственность. А потом как-то вечером задержалась дольше обычного и вижу: в подсобке, где мешки с мукой и коробки с крупами, на полу расстелен старый плед. И она сидит на нем, прислонившись к стене.
— Вы что, здесь ночуете? — спросила я тихо.
Оказалось, она тратила на дорогу полтора часа в одну сторону. Если ехать домой, спать оставалось часа четыре. А тут легла, укрылась, встала — и снова к плите.
У нее тоже был кредит — за квартиру. И сын-студент. Бывший муж, который «помогал по возможности».
Я стала смотреть на нее по-другому. Раньше думала: строгая, требовательная. А теперь вижу: уставшая женщина, которая держит кухню, потому что иначе всё развалится.
Москва любит демонстрировать успех. Рестораны, шефы, высокая гастрономия… Но в какой-то момент я поняла: мы все здесь немного спим на полу. Просто у кого-то это плед в подсобке, у кого-то — съемная комната с тонкими стенами, а у кого-то — дворец.
В этом кафе я была временно. За две недели до Нового года вышла постоянная работница, а я устроилась в ларек с нижним бельем. Смешно звучит: женщина почти шестидесяти лет продает кружевные комплекты со скидкой 30%.
Ларек стоял в торговом ряду у входа. Стеклянные стены, тонкая дверь, щели, через которые тянуло так, что ноги к вечеру были как лед. Маленький обогреватель под прилавком, который больше грел воздух, чем помещение.
Туалета нет. Воды нет. Чайник включать нельзя: «пробки выбьет». Один раз попробовали — свет погас, касса и ветродуй отключились, я стою с неглиже в руках и мечтаю только об одном: чтобы побыстрее конец смены.
Покупатели заходили, стряхивали снег с плеч:
— Ой, как у вас прохладно!
А я улыбалась:
— Зато скидки хорошие.
Перед праздниками поток большой. Мужчины выбирали подарки, смущались: «А размер… как понять?» Я им спокойно объясняла, как учительница на уроке.
Вечером закрываешь ларек, считаешь выручку, выключаешь свет — и выходишь в мороз. И понимаешь, что на улице и вправду не холоднее, чем внутри.
Главное было — пережить зиму. А дальше — как-нибудь. Один день запомнила особенно. Начались разговоры про план. Мол, перед праздниками нужно больше продаж, активнее предлагать. А я не умею давить. Мне и так неловко иногда, а тут еще «давайте подберем что-то посексуальнее».
В соседнем магазине продавщица упала в обморок: давление. Я тогда испугалась по-настоящему. Пальцы от холода немели, кружилась голова… Если я грохнусь, кто оплатит лекарства? А если вдруг в больницу? Нельзя мне болеть!
Вечером пришла домой в свою комнату, сняла обувь — ноги как чужие. Села на кровать и поняла: экономить на здоровье — самая дорогая экономия.
На следующий день сказала хозяйке: «Я больше не выйду». Она удивилась: «Перед праздниками?» — «Перед праздниками».
Мне нужны были деньги. Но не такой ценой. Новый год, а я опять безработная».
«Заплакала от какой-то неправильности»
«Впрочем, варианты на праздники были. Игровая комната в парке — кассиром на все одиннадцать выходных. Бассейн с шариками. Приехала — дверь завалена снегом. Редкие посетители если и заходят, то сильно навеселе. Посмотрят и развернутся.
В гостиницу сходила. Формально — посудомойка. По факту — весь зал мыть, бар мыть, веранду мыть, кухню мыть, мангальную зону мыть, туалеты мыть — и на первом этаже, и на минус первом. Плюс собирать грязную посуду со всего здания, везти ее на тележке…
В сушилке для посуды увидела таракана на тарелке. Вот прямо сидит, жирный такой. Я его смахнула в раковину и вдруг подумала: это не просто насекомое. Это про условия. Про то, что красиво только в рекламе.
Устраивалась уборщицей в огромный спортивный торговый центр. Площади — как два футбольных поля. Их не мыли четыре месяца. Не могли найти человека. Я спрашиваю: «Мыть машиной?» — «Нет. Шваброй. Машину только планируем покупать».
И вроде зарплата неплохая. Но я представила, как теряюсь с ведром и шваброй на этих футбольных просторах. Отказалась.
Потом попала в другой торговый центр. Обещали: мыть только входные группы.
Потом добавилось: лестницы. Потом — коридоры. «А можете еще этот магазин?» Обязанности росли, как тесто на дрожжах.
Самое тяжелое — туалеты. Люди, если бы вы видели то, что видим мы! Иногда всё забрызгано — вплоть до стен. И в женском, и в мужском. Как будто человек зашел не в общественную уборную, а на поле. И хоть трава после него не расти. Я меняла перчатки и тряпки по пять раз на один унитаз и думала: ведь после вас тоже придут люди. Почему так сложно просто уважать других, кто придет после тебя?
Зашла в туалет для инвалидов — он обычно использовался как склад. Ведра, швабры, коробки. И тут меня накрыло. Заплакала. Не от брезгливости — от ощущения какой-то общей неправильности…
А через день свалилась с температурой. Январь — холодно, а входные группы хоть и отогреваются тепловыми пушками, но по факту легко простыть. Отлежалась три дня и поняла, что не могу больше».
Стоять нельзя сидеть
«Потом был вариант в секс-шопе. Зарплата — шестьдесят плюс проценты, график два через два. Чисто, тепло, недалеко. Но на собеседовании мне прямо сказали: «Вы должны уметь разговаривать с покупателями на любые темы. Про анальный, про оральный… Чтобы каждый вошедший ушел с покупкой».
Я слушала и думала: я не ханжа, но не мое это.
В алкогольные магазины даже не пошла. Им нужны быстрые, шустрые, чтобы ящики с вином разгружали и таскали. Представила себя после смены. С высунутым языком…
Один день стажировалась в большом супермаркете на выпечке и выкладке. С утра — печь багеты, круассаны, ватрушки. До одиннадцати всё должно лежать горячее, ароматное. А потом — в зал, на выкладку продуктов. Полки забиты, место найти трудно. Старый товар вперед, новый — назад. Коробки тяжелые. Сидеть нельзя. Даже если покупателей нет, все равно стой как оловянный солдатик. Считается, что продавец должен быть на ногах всю смену. Попробуйте в любом возрасте, даже молодом, просто постоять двенадцать часов — это пытка.
Иногда мне кажется, что возраст — как штамп на лбу. Тебя либо не берут, либо берут на то, где молодые не выдерживают. А я ведь не прошу легкого. Я прошу посильного.
Мне иногда говорят: почему ты не пробуешь «интеллектуальную» работу? Маркетплейсы, оператор, администратор… Я подумывала. Но там — скорость, компьютеры, программы, сканеры. А я медлительная. Я привыкла делать основательно. А там всё на бегу.
Санитарка в стоматологию, ночной портье в гостиницу на трассе, компаньонка, у кошек в частном приюте шерсть вычесывать… Каждый день открываю новые вакансии и понимаю: выбора для моего возраста мало, и он довольно своеобразный.
Но я не жалею, что отказываюсь. Лучше вовремя отказаться, чем потом не справиться. Я уже поняла: деньги важны, но если каждый день идти на работу с ощущением, что саму себя предаешь, долго не протянешь.
Нашла вакансию «24/7» — с 9 утра до 9 вечера продавать фрукты, вообще без выходных и без сменщицы, чтобы товар не перевешивать. Обещали 120 тысяч. От дома тоже десять минут. Но на другой точке меня предупредили: «Могут не выплатить». Я представила, как отрабатываю месяц почти без сна — и в итоге остаюсь ни с чем. Нет, не могу так рисковать…»
«Почему я не утка?»
«Поняла одну вещь: тяжелая работа для молодых пенсионеров — это не исключение, а правило. Где бы я ни устраивалась, всё упирается в одно и то же — по 10–14 часов на ногах, холод или жара, оплата, которую могут дать меньше, чем обещали. Чтобы совсем обманули, такого у меня не было.
Я приехала сюда, чтобы за полгода закрыть долг любой ценой. Но Москва чужим слезам не верит. Теперь я знаю это абсолютно точно.
Вечером возвращаюсь в свою комнату, ставлю чайник и думаю: если бы мне, восторженной студентке, читавшей наизусть «Онегина» в двадцать лет, сказали, что в пятьдесят восемь я буду убирать загаженные туалеты, я бы ужаснулась и не поверила.
А теперь я верю только одному: пока можешь работать, ты в строю. И стыдиться тут нечего. Я все еще ищу. И, может быть, найду что-то свое — пусть не идеальное, но человеческое.
В Московском регионе вакансии все-таки есть. Да, не всегда легкие. Но Московский регион живет, строится, работает. И дает возможность работать другим. А дальше всё зависит от тебя.
А в моем родном городе в моем возрасте заработать почти невозможно.
Еще меня держат звонки. Вечером набираю близкой подруге. Болтаем, смеемся. И становится легче.
Утром обязательно иду гулять в парк. От моего дома он в пяти минутах ходьбы.
Кормлю уток. Куплю перловки целый пакет, 800 граммов за 27 рублей, и кидаю им. Красота неописуемая, вокруг все в сугробах, только маленькая полынья на реке никак не замерзает.
Утки плавают, крякают, барахтаются. Думаю: вот у них жизнь, еще и кормят. А я? Сама себе кормилец.
Возвращаюсь мимо бодрых московских пенсионерок с палками для скандинавской ходьбы — подтянутых, довольных, в ярких куртках. И думаю: как по-разному подступает старость.
Иногда размышляю: может, уехать домой? Там минималка, но хоть всё родное. Только долг ведь никуда не денется. Он со мной обратно поедет.
Стараюсь не падать духом. Не могу позволить себе роскошь отчаяния. Не могу позволить себе отдых. Но могу кормить уток».
